Под катом мой перевод статьи Майка Или «Диалектика Маркса, Альтюссера и Мао: Это время „конечного счёта“».

Диалектика Маркса, Альтюссера и Мао: Это время «конечного счёта»

Обсуждение Гэри израильской политики США поднимает идею, что мы должны рассматривать относительную автономию идей, политики и решений, работающих в рамках определённых общественных форм и определённых классовых обществ. Мы можем определить (или думать, что определили) интересы определённого господствующего класса (скажем, в отношении Ближнего Востока) — но скачок от этого предполагаемого интереса к установленной политике не должен видеться или ожидаться как осуществляющийся прямым, редукционистским и линейным образом. Часто политические органы принимают решения, расходящиеся с тем, что мы можем воспринимать как их интересы, когда-то внутри них нет согласия о том, каковы их интересы, когда-то они запутываются в политических хитросплетениях, что понуждает их к решениям недальновидным или порочным (с точки зрения их классовых интересов). А когда-то политические органы принимают решения, который могут выглядеть (особенно «задним числом») самоубийственными (вроде решений Наполеона и Гитлера вторгнуться в Россию, но нет числа таким провалам, крупным и мелким). Сам Джордж Буш есть живой памятник тому факту, что ведущие политические представители в верхах властной структуры не обязательно (или не прямо) отражают лучшие «интересы» класса или системы, которым они служат. В том как действительно происходят вещи есть обширный простор для идеологий, личностных и случайных факторов.

Далее Боб Эйч комментирует:

«Этот вопрос, по-моему, предполагает некоторую верность „четырёхсетевой“ модели власти, предложенной социологом Майклом Манном (британский социолог истории и аналитик социальной стратификации, см. его исследование „Источники социальной власти“.— прим. переводчика). Как очерчено здесь, она утверждает, что структуры власти составлены из перекрывающихся сетей в идеологической, экономической, военной и политической областях. Кажется, это до некоторой степени имеет значение для критики исторического материализма как слишком узкого, по меньшей мере в этом случае, где идеология, кажется, кроет экономические и политические факторы. Кто-нибудь знает о какой-либо марксистской критике этого подхода?»

Разумеется, идеи часто кроют экономику (во многих конкретных случаях)

Я хотел бы предложить читателям взглянуть на три довольно известных обсуждения того, как и когда идеология «кроет» экономические и политические факторы.

Попутное замечание: марксизм часто изображается как эквивалент самого раздутого экономического детерминизма — как будто он говорит: «деньги и экономические интересы объясняют, почему люди делают то или иное,— а также политику, войны, революции и т. д.» А затем обычно следует «критика марксизма» при помощи этого соломенного пугала.

Просто для ясности (повторяя то, что многим очевидно): марксизм (и исторический материализм) не считает, что экономика всегда «кроет» идеологию.

Он говорит, что производственные отношения и производительные силы формируют влиятельную «основу» человеческих обществ, на которой развивается каркас, в котором человеческая политика и идеи находят свои контекст и ограничения.

Есть пути, которыми (в конечном счёте) экономическая основа определяет, что возможно, что возникает, а что невозможно… Но это «в конечном счёте» не является ни линейным, ни прямым. Ведь нет никакого «момента», когда основа (экономика) вылезает и говорит «О’кей, ребята, а вот тут я вас крою».

Для начинающих имеет смысл бросить взгляд на собственно Марксов путь разбора этих отношений, а затем — на то, как некоторые более современные коммунистические мыслители-антимеханицисты постарались углубить и очистить это понимание (в споре с теми, кто низводит исторический материализм до механической схемы).

Карл Маркс

Карл Маркс написал в известном предисловии к своей книге 1859 г., «К критике политической экономии»:

«В общественном производстве своей жизни люди вступают в определённые, необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определённой ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественно-научной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства — от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче — от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение. Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по её сознанию» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2-е изд., т. 13, сс. 6—7.— прим. переводчика).

Луи Альтюссер

Одно место, на которое особенно стоит обратить внимание после этого,— Альтюссерово исследование «Противоречие и сверхдетерминация» — где он полемизирует конкретно против взгляда, что основа неким образом просто и прямо командует. Он отстаивает многослойный анализ, анализ динамически взаимодействующих различных слоёв общественной формы (основа, строение, надстройка).

Здесь я приведу ключевой отрывок из этой работы:

«Но можно ли по-иному резюмировать эти практические испытания и теоретический комментарий к ним, нежели сказав, что весь революционный марксистский опыт доказывает, что даже если противоречие в общем (но и оно уже имеет специфическое определение: противоречие между производительными силами и производственными отношениями, существенно воплощённое в противоречии между двумя антагонистическим классами) достаточно для того, чтобы определить ситуацию, в которой революция „стоит на повестке дня“, то оно тем не менее неспособно само по себе спровоцировать „революционную ситуацию“, а тем более — ситуацию революционного разрыва и победы революции. Для того чтобы это противоречие стало „активным“ в сильном смысле этого слова, чтобы оно стало принципом разрыва, необходимо такое накопление „обстоятельств“ и „тенденций“, что какими бы ни были их истоки и их направленность (а многие из них по необходимости, в силу их происхождения и их направленности парадоксальным образом чужды, даже „абсолютно противоположны“ революции) они, тем не менее, „сливаются“ в единстве разрыва, тем самым позволяя объединить огромное большинство народных масс в атаке на режим, который его правящие классы бессильны защитить. И не только эта ситуация в целом предполагает „слияние“ двух фундаментальных условий в едином и „уникальном национальном кризисе“, но и каждое из этих условий, (абстрактно) взятое по отдельности, тоже предполагает некое „слияние“ в „накоплении“ противоречий. Разве не оставался бы иначе необъяснимым тот факт, что народные массы, разделённые на классы (пролетарии, крестьяне, мелкая буржуазия), сознательно или бессознательно включились в общую атаку на существующий режим как единое целое? И разве не оставался бы иначе необъяснимым тот факт, что господствующие классы, которым, несмотря на существующие среди них различия (феодалы, крупная буржуазия, промышленники, финансисты), благодаря обширному опыту и верному инстинкту всегда удавалось возобновление священного союза эксплуататоров против эксплуатируемых, были низведены до состояния полного бессилия и оказались разобщёнными в наиболее критический момент, лишёнными и средств разрешения кризиса, и новых политических лидеров, и классовой опоры за рубежом, безоружными в самой твердыне их собственного государственного аппарата, так что те самые народные массы, которые они столь умело держали на поводу, эксплуатацией, насилием и мошенничеством вынуждая их оказывать уважение к собственному авторитету, в мгновение ока подмяли их под себя? Когда в такой ситуации в игру, причём в одну и ту же игру включается гигантская масса „противоречий“, некоторые из которых радикально гетерогенны и не имеют ни общего истока, ни общего направления, ни общих уровня и места воздействия, но которые, тем не менее, „сливаются“ друг с другом в единстве разрыва, становится невозможным говорить о единственной и простой силе „общего противоречия“. Разумеется, фундаментальное противоречие, являющееся господствующим в данное время (когда революция „стоит на повестке дня“), действует как во всех этих „противоречиях“, так и в образуемом ими „сплаве“. Но, строго говоря, невозможно утверждать, что эти „противоречия“ и их „сплав“ — всего лишь его чистый феномен. Поскольку „обстоятельства“ или „тенденции“, в которых оно осуществляется,— нечто большее, чем его простой и чистый феномен. Они зависят от производственных отношений, которые хотя и являются одним из терминов противоречия, но в то же время суть условия его существования; от надстроек, т. е. инстанций, которые от них производны, но обладают собственными связностью и действенностью; наконец, от международной конъюнктуры, которая включается в игру как детерминанта, играющая свою специфическую роль. Это значит, что „различия“, конституирующие каждую из присутствующих в игре инстанций (и проявляющие себя в том „накоплении“, о котором говорит Ленин), если они „образуют сплав“ реального единства, отнюдь не „исчезают“ как чистый феномен во внутреннем единстве простого противоречия. Единство, которое они конституируют в подобном „сплаве“ революционного разрыва, конституировано их собственной сущностью и собственной действенностью, на основе того, что́ они суть и согласно специфическим модальностям их действия. Несомненно, что, конституируя это единство, они реконституируют и осуществляют фундаментальное единство, вдыхающее в них жизнь, но, делая это, они в то же время делают явной и его природу: тот факт, что „противоречие“ неотделимо от структуры всего социального тела, в котором оно себя проявляет, неотделимо от своих формальных условий существования и от тех самых инстанций, которыми оно управляет, что они поэтому оказывают воздействие на саму сердцевину противоречия, которое, являясь детерминантой, в то же время само детерминировано, причём детерминировано различными уровнями и различными инстанциями общественной формации, в которую оно вдыхает жизнь: мы могли бы сказать, что оно всегда принципиально сверхдетерминировано“ (Луи Альтюссер, «За Маркса».— М.: Праксис, 2006.— сс. 143—146.— прим. переводчика).

Это — одна из нескольких серьёзных попыток разобраться с «относительной автономией» надстройки (идеи, политика, личности) от основы (экономический способ производства), или в некотором связанном вопросе: относительная автономия политического решения от «объективных» интересов (геостратегических ли в случае империи или классовых в случае движения угнетённых).

Альтюссерово время «конечного счёта»

Давайте же обратимся на минутку к Луи Альтюссеру и обсудим его ответ на механистические взгляды насчёт отношений основы и надстройки.

Альтюссер пишет в «Противоречии и сверхдетерминации»:

«Таковы опорные понятия: экономика действительно определяет ход истории, но лишь в конечном счёте, как выражается Энгельс (имеется в виду следующий отрывок из его письма Йозефу Блоху 21—22 сентября 1890 г.: „…Согласно материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментом в конечном счёте является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали“ (К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2-е изд., т. 37, с. 394).— прим. переводчика). Но этот ход „пробивает себе дорогу“ в мире многочисленных форм надстроек, местных традиций и обстоятельств международной обстановки. В данном исследовании я оставляю в стороне предлагаемое Энгельсом теоретическое решение проблемы отношений между экономической детерминацией в конечном счёте и детерминацией в собственном смысле, определяемой надстройками, национальными традициями и событиями на международной арене. Для моих целей достаточен тот его элемент, который можно назвать накоплением действительных детерминаций (связанных с надстройками и специфическими обстоятельствами, как национального, так и интернационального характера) вокруг экономической детерминации, детерминации в конечном счёте. Именно здесь может стать более ясным предложенное мною выражение сверхдетерминированное противоречие, поскольку теперь мы уже не имеем дела с простым и чистым фактом существования сверхдетерминации, но соотносим его существенные черты (даже если эта процедура остаётся простым указанием) с его основанием. Эта сверхдетерминация становится неизбежной и мыслимой, как только мы признаём реальное и по большей части специфическое и автономное, а значит, несводимое к простому феномену существование форм надстройки, а также национальной и международной конъюнктуры. Поэтому следует сделать последний шаг и сказать, что эта сверхдетерминация не связана с единичными и необычными историческими ситуациями (пример: Германия), но имеет всеобщее значение, что экономическая диалектика никогда не встречается в чистом виде, что мы никогда не сталкиваемся с ситуацией, в которой эти инстанции, т. е. надстройки, сделав свое дело, почтительно отступают на задний план или исчезают, когда приходит для этого Время, как чистый феномен Её Величества Экономики, чтобы позволить ей вступить на царский путь диалектики.

Время „окончательных итогов“ не приходит ни в первый, ни в последний момент, часы истории никогда не пробьют времени „конечного счёта“.

Подведём итоги. Идея „простого и чистого“, а не сверхдетерминированного противоречия — столь же „пустая, абстрактная и бессмысленная фраза“, как и „фразы“ поддавшихся экономизму теоретиков, о которых говорит Энгельс» (там же, сс. 163—164.— прим. переводчика).

Мао Цзэдун

Мао решительно отстаивал относительную автономию надстройки — а также диалектические взаимоотношения основы и надстройки. Он говорил, что база обуславливает эпоху революции, но сама революция делается в надстройке, и из надстройки оказывает возвратное и преобразующее действие на основу (революционизация производственных отношений и великое пришпоривание производительных сил).

Мао указал, что в великих революциях, вспышка могла быть задана рамками растущего противоречия в связи с производственными отношениями, но сама революция является великим движителем их преобразования на новый лад: Великая французская революция могла быть буржуазной революцией, но способ производства, наиболее совместный с капитализмом (промышленное фабричное производство с наёмным трудом и пролетариями), развился после революции, а не до.

Другими словами, в представлении Мао, есть возвышение надстройки, признание её относительной автономии и её способности глубоко преобразовать основу через взаимопроникновение этих противоположностей. Всё это весьма резко контрастировало с односторонней детерминистской линейностью, с которой марксизм сталинской эры часто представлял эти отношения. По Мао основа вызывает эпоху революции (или, как он выразился, «орудия труда… будут говорить через людей» (мой перевод с кит.: «工具要革命，它会通过人来讲话» — это фраза из выступления на Ⅱ пленуме ЦК КПК 8-го созыва 15 ноября 1956 г.— прим. переводчика), но революционные перемены в надстройке оказывают глубокое возвратное воздействие на основу (ограничивая основу, тормозя ход событий, или в радикальные времена — проводя его через головокружительные преобразования).

В «Относительно противоречия» Мао написал:

«Когда Маркс и Энгельс применили закон противоречия, присущего явлениям, к изучению общественно-исторического процесса, они увидели противоречие, между производительными силами и производственными отношениями, противоречие между классом эксплуататоров и классом эксплуатируемых, а также порождённое этими противоречиями противоречие между экономическим базисом и политической, идеологической и т. д. надстройкой. Они увидели, что эти противоречия неминуемо вызовут в различных классовых обществах различные по своему характеру социальные революции.

Когда Маркс применил этот закон к изучению экономической структуры капиталистического общества, он увидел, что основным противоречием этого общества является противоречие между общественным характером производства и частной формой присвоения. Это противоречие проявляется в противоречии между организованным характером производства на отдельных предприятиях и неорганизованным характером производства во всём обществе. В классовых же отношениях это противоречие проявляется в противоречии между классом капиталистов и классом пролетариев» (Мао Цзэ-дун, Избранные произведения, т. 2.— М.: Издательство иностранной литературы, 1953.— с. 437.— прим. переводчика);

«Кое-кто полагает, что существуют такие противоречия, на которые это положение вовсе не распространяется; например, если в противоречии между производительными силами и производственными отношениями главная сторона — производительные силы, в противоречии между теорией и практикой главная сторона — практика, в противоречии между экономическим базисом и надстройкой главная сторона — экономический базис, то положение сторон якобы взаимно не меняется. Это — понимание, свойственное механистическому, а не диалектическому материализму. Разумеется, производительные силы, практика и экономический базис вообще выступают в главной, решающей роли, и кто этого не признаёт, тот не материалист. Однако необходимо также признать, что в определённых условиях и производственные отношения, теория и надстройка, в свою очередь, выступают в главной, решающей роли. Когда без изменения производственных отношений производительные силы не могут развиваться дальше, изменение производственных отношений начинает играть главную, решающую роль. Когда, говоря словами Ленина, „без революционной теории не может быть и революционного движения“, тогда создание и распространение революционной теории начинает играть главную, решающую роль. Когда нужно выполнить какое-либо дело (безразлично какое), но для этого нет определённого направления, метода, плана или установки, тогда выработка направления, метода, плана или установки становится главным, решающим. Когда политическая, культурная и т. п. надстройка мешает развитию экономического базиса, политические и культурные преобразования превращаются в главное, решающее. Грешат ли эти положения против материализма? Нет, не грешат. Потому что мы признаём, что в общем ходе исторического развития материальное начало определяет духовное, общественное бытие определяет общественное сознание, но одновременно мы признаём, и должны признавать, обратное воздействие духовного начала на материальное, обратное воздействие общественного сознания на общественное бытие, обратное воздействие надстройки за экономический базис. Этим мы не грешим против материализма, а, отвергая механистический материализм, отстаиваем материализм диалектический» (там же, сс. 448—450).

Второй абзац здесь содержит чрезвычайно важное понимание: что фундаментальное противоречие между социализированным производством и частным присвоением имеет два способа выражения: не только как классовая борьба, вызывающая революцию (как это часто представлялось в рамках механических представлений в коминтерновские годы), но также и как противоречие между анархией и организацией в характере самого производства (то есть оно вызывает военный и капиталистический кризис).

Третий же абзац представляет тезис Мао, что надстройка может быть детерминантом, определителем, для основы во многие моменты исторических перемен — фактически великие перемены, преобразования, скачки в основе, случающиеся в революционные времена (свержение рабства, прекращение крепостничества, изменения в формах собственности, освобождение трудящихся через социалистическую революцию и преобразование), все эти вещи происходят как политические и идеологические события в надстроечном возвратном воздействии на основу.